Ключевые слова / Keywords
А.Д. Степанский, Историко-архивный институт, археография, «Вестник архивиста». Archography, lectures,  Historical Archives Insitute, «Herald of archivist».

Невозможно сейчас вспомнить, в каком именно месте здания на Никольской я встретила в первый раз Александра Давидовича Степанского. В мои первые приходы в Историко-архивный институт РГГУ в первый,1993-й год обучения, я была, в основном, свидетелем его кратких, но поразивших меня доброжелательной манерой общения, бесед со знакомыми мне старшими коллегами. И.М. Нагаев показал мне на мрачноватом третьем этаже здания на Николькой массивную дверь с загадочной табличкой «Кафедра археографии», объяснив на ходу, что это «наука о публикации документов» и что для ее развития и публикации источников по «проблемным» темам очень много делает заведующий этой кафедрой профессор Степанский.
На протяжении всех 15 лет, что я знала Александра Давидовича, а мы познакомились, когда ему было уже шестьдесят, он поражал меня своей энергий. Профессор Степанский, небольшого роста, седой и улыбчивый, все время куда-то стремительно летел, на очень быстром ходу извлекая из своего неизменного портфеля массу интересного для встреченных в узких коридорах института коллег. Эта внешняя стремительность не имела ничего общего с суетой, а точно отражала его удивительную целеустремленность.
На старших курсах мне посчастливилось ближе узнать Александра Давидовича как блестящего преподавателя, неравнодушного участника дебатов на заседаниях Ученого совета ИАИ и главного редактора «Вестника архивиста». Удивительно, как много он успел сделать во всех этих ипостасях. Наверное, потому, что мотором этой яркой и разносторонней личности было неравнодушие. Речь не о любопытстве, присущем любому профессиональному историку, а об искренней глубокой заинтересованности каждым делом, судьбой человека, которым Александр Давидович посвящал время. Участие и доброжелательность просто светились в его глазах, независимо от того, был ли его собеседник «индивидуален» или «коллективен», и было невозможно невнимательно слушать его.
Его манера чтения лекций напоминала доверительный разговор. Причем, в собеседниках-студентах предполагалась искренняя заинтересованность предметом разговора. И это доверие, когда кажется, что каждое слово обращено именно к тебе, а не к соседу, невозможно было обмануть. Археография, как и история государственных учреждений, хронологически первая любимая дисциплина Александра Давидовича, не самый простой предмет для преподавания. Да еще и студентам четвертого курса 1996 г., четверть из которых уже мнит себя сложившимися историками, а еще половина вообще не собирается работать по специальности (в 1997-1998 гг. по специальности, по данным деканата, работало около 5% выпускников ФАДа).
И перед такой вот аудиторией Александр Давидович начал одну из первых лекций (когда поверхностный интерес к «новым» и курсу, и лектору начал было угасать) с поразившего меня признания: «Вы знаете, археографией я стал заниматься довольно случайно. Моим учителем был Николай Петрович Ерошкин, и я изучал вначале общественные организации в России до 1917 г. И даже, считается, что был его любимым учеником, и после защиты кандидатской был оставлен им на кафедре. Возможно, что Николай Петрович видел во мне преемника, но со стороны это начинало выглядеть так, будто я сижу на кафедре ИГУ и жду, когда умрет мой любимый учитель Николай Петрович, чтобы занять его место… И тут мне предложили заняться на кафедре археографии публикацией документов общественных организаций дореволюционной России, которые я хорошо знал. И, вы знаете, это оказалось удивительно интересно!».
Этот экскурс в личную и не очень простую историю растопил ледок недоумения по поводу того, почему же археография – такая важная для историков и архивистов дисциплина. Когда Александр Давидович проходил между столами длинной 42-й аудитории, рассказывая историю важнейших комплексов опубликованных документов, за ним поворачивались головы студентов: мы «разрывались» - слушать и следить за его быстрыми движениями, неуловимо дополнявшими фразы, или пытаться одновременно записывать. Археография в его изложении выходила далеко за рамки набора сухих правил «публикации документов», превращаясь в сферу сложного взаимодействия власти, общественного сознания и хранителей документальной исторической памяти.
Александр Давидович отвечал на любые вопросы, возникавшие по ходу изложения, и мягко возвращал нас в русло лекции. Говоря о публикации по истории династии Романовых, он, предвосхищая наш вопрос, сам заговорил об одном из историописателей-популяризаторов. Начал задумчиво: «Вы знаете, Р. был нашим студентом, неплохо учился. Когда я читаю его работы, я думаю…, - и потом почти воскликнул, - И этому человеку я поставил четверку по истории государственных учреждений!?!». До сих пор помню ироничный взгляд, которым Александр Давидович обвел аудиторию, и аккуратный жест рук, выражавший недоумение. Он не «развел руками» и не «воздел руки к небу», но интеллигентный минимализм этого жеста ничего не отнял от его экспрессии: аудитория прогрохотала солидарным хохотом и замерла, чтобы внимательно слушать дальше.
Александр Давидович сумел заинтересовать нас археографией и те, кто уже работал в архивах над будущей дипломной работой, захотели на лабораторных занятиях готовить к публикации документы «своих» фондов. Все, выбравшие работу со «своими» документами, справедливо полагали, что по известной теме легче готовить публикацию, а некоторые всерьез тешили себя надеждой на издание «найденных» ими документов. Александр Давидович посмотрел на наше молодое тщеславие с интересом и сочувствием, так как знал, что многие «дневники» работали, часто совсем не по специальности, и по определению не могли посетить всех лекций и лабораторных занятий по археографии. Никого не отговаривая, он осторожно заметил: «Посмотрим, что у Вас получится…»
В перерыве между лекциями с несколькими однокурсниками мы подошли к Александру Давидовичу и попросили его взглянуть на наши проекты публикаций из «дипломных» фондов. Вердикт был, кажется, для всех один: документы любопытные, но надо еще раз их просмотреть. Просматривая мой опус, Александр Давидович улыбнулся, читая комментарии, и тоже посоветовал «еще раз проверить весь текст, положив рядом «Правила публикации...».
Оставшись, по его совету, один на один с «Правилами...» и очень интересным для меня документом, я совершенно иначе взглянула на работу археографа. Технические недочеты постепенно нашлись и исправились, но никак не давался мне комментарий о Куртинском восстании Русского экспедиционного корпуса во Франции, упоминавшемся в отчете одного из командированных в Париж русских офицеров. Сюжет, казалось мне, заслуживал монографии, и никак не мог уложиться в несколько строчек. Пришлось мне нести Александру Давидовичу на кафедру несколько вариантов этого комментария, один длиннее другого. Он их терпеливо прочел, продиктовал мне порядок изложения информации об этом событии, исправил еще что-то и обнадежил, что мои мучения он вполне понимает. Александр Давидович объяснил, что длинноты получаются, когда через детали и стиль пытаешься выразить свое отношение к событию, а этого публикатор делать не должен, надо себя пересилить и просто дать нейтральную информацию. Комментарий я переписала тут же, на подоконнике возле шестой аудитории, пока не забылся правильный алгоритм, и бегом вернулась на кафедру ТИМАА поделиться своей радостью с профессором Степанским. Деликатный Александр Давидович терпеливо выслушал из моих уст свой вариант комментария, похвалил (до сих пор недоумеваю, за что?) и велел приносить окончательный текст на бумаге и дискете.
Все это я вручила спешившему в Архивный городок на Пироговке Александру Давидовичу через неделю, и, с трудом успевая за ним от ИАИ до Лубянки, узнала, куда и когда из его объемистого портфеля перекочует подготовленный под его руководством документ. Так, благодаря терпению и преподавательскому мастерству Александра Давидовича, некоторые студенты нашего курса смогли сделать свои первые публикации документов.
Знакомство с археографией хотелось продолжить, поэтому после защиты диплома я попыталась показать Александру Давидовичу несколько подготовленных к публикации документов по истории франко-русских отношений 1914-1920 гг. Шли вступительные экзамены и преподаватели разрывались между Никольской и Миусами, поэтому разговор об этой публикации состоялся опять на бегу. С сочувствием во взгляде выслушав меня, Александр Давидович осторожно, словно он сообщал ребенку, что любимую куклу починить нельзя, сказал «Ты знаешь, это будет сложно опубликовать… Я понимаю, что история нашего военного атташе во Франции увлекательна, понимаю, почему она очень интересна тебе и еще нескольким историкам. Но сейчас столько неразработанных проблем в архивном деле…» Александр Давидович уже знал, что я поступаю в аспирантуру по кафедре ИОАД, чтобы писать исследование под руководством Евгения Васильевича Старостина о французских архивах, поэтому он предложил: «Вот если бы ты принесла мне статью о том, что делается во Франции, ее бы сразу опубликовали в «Вестнике архивиста». В тот раз волшебный портфель для меня не открылся, и это был повод задуматься.
Проучившись и поработав год во Франции, я рискнула показать первую свою статью по проблемам французского архивоведения Евгению Васильевичу и Александру Давидовичу. Статья была пробная и скорее информационная, но, по причине удаленности моей от моих учителей доставила мне много волнений в процессе написания. И тем приятнее было увидеть ее текст напечанным почти без изменений. В дальнейшем это впечатление о бережном отношении главного редактора «Вестника архивиста» к чужим текстам укрепилось: пройдя через редакционное горнило, мои статьи, отданные в «Вестник архивиста» оставались …моими, а статьи профессоров, чьи лекции я имела честь слышать, сохраняли их авторский стиль.
В очередной приезд в Москву мы встретились с Александром Давидовичем в ИАИ и на мое недоумение, что «во Франции, кажется, совсем нет археографии, как научной дисциплины», он со вздохом ответил: «Да, я знаю…». Я-то надеялась, что он сможет меня разубедить, но открытия всего, чем отличаются две школы архивоведения были еще впереди. И тем приятнее была возможность делиться своими мыслями, не боясь быть неправильно понятой редактором. Как-то само вышло, что я спросила, почему в «Вестнике архивиста» статьи отражают индивидуальность авторов в гораздо большей степени, чем, например, в однообразной «Газетт дез Аршив», печатном органе Ассоциации французских архивистов, вроде бы выполняющем те же задачи. Погладив свой портфель, стоявший на столе, Александр Давидович улыбнулся: «Наверное, потому, что я доверяю своим авторам. Они все – специалисты. И если они что-то хотят сказать, то значит, это – обдуманно, и они готовы отстаивать свою точку зрения. Поэтому я особенно и не вмешиваюсь…»
История моего сотрудничества с «Вестником архивиста» могла бы развиваться совсем иначе, если бы не безграничные терпение и доброжелательность Александра Давидовича. Получая, как правило, мои статьи из рук Е.В. Старостина, моего научного руководителя, Александр Давидович просматривал их и всегда сам приносил в редакцию. При этом он, видимо, очень рекомендовал их к публикации, потому что до самого дня защиты моей кандидатской, редакционная коллегия была убеждена, что именно Александр Давидович и является моим научным руководителем. Иначе как было объяснить его заботу о моих публикациях?
Разгадка была в том, что его отношение к коллегам вообще было бережным и заботливым. К оппонентам в дискуссии Александр Давидович тоже относился бережно. Его манера спора убеждала, что он стремится не «потрепать нервы» оппоненту, доказав его некомпетентность вообще и в частности, а показать ему очевидность некоторых фактов, которые, несмотря не безусловный ум оппонента, почему-то не были им еще замечены. Помню, что коллеги слушали Александра Давидовича с неменьшим интересом, чем студенты. Только шутил он меньше – вопросы были нешуточные. Споры в Ученом совете ИАИ 1996-1998 гг. часто велись ожесточенные, но способность отстаивать свою точку зрения всегда сочеталась у Александра Давидовича с уважением к оппонентам и приверженностью традициям института. Бог один ведает, чего ему это стоило, и как отразилось на его здоровье.
Обширная эрудиция профессора А.Д. Степанского, его умение убеждать в сочетании с верностью традициям ИАИ, и пониманием уникальности нашего вуза, подкрепленным доскональным знанием его истории, делали Александра Давидовича, как мне представляется, «неудобным» членом Ученого совета. Неудивительно, что его руководство объединенной кафедрой ТИМА и археографии длилось недолго. Удивительна была фраза, которой он объявил коллегам о своей отставке, и которая обошла институт: «Ребята, я вам больше не атаман!». Как мало надо было иметь карьеризма, и как много жизнелюбия, чтобы шутить о своей собственной отставке от должности, интерес и значение которой для защиты идентичности ИАИ неоспоримы.
Александр Давидович всегда находил время и силы, чтобы помочь другим сделать первые и последующие шаги на профессиональном поприще: пример моей работы с ним весьма красноречив. Из-за разницы во времени с Москвой случалось, что я иногда звонила Александру Давидовичу домой довольно поздно, часто заставая его в дверях, в момент возвращения с поздней лекции у вечерников. Практически в любое время суток он брал трубку и говорил: «Не волнуйся…». Убедившись, что я звоню через три границы по недорогому Интернету, Александр Давидович всегда в шутку спрашивал «Как Париж?», зная, что я скажу, что «из подвала, где архив, ничего не видно». Потом следовали вопросы о работе и диссертации, советы по улучшению очередной статьи, а иногда и заверения, что «статья неплохая» и «он сам отнесет ее в редакцию». Когда на работе затянулась очередная «горячая пора», и звонить по возращению домой в Москву я могла уже только глубокой ночью, я спросила, не будет ли Александр Давидович против, если по поводу статей ему будет звонить моя мама. Александр Давидович вошел в мое положение и разрешил. Мама, после первого телефонного разговора с Александром Давидовичем (и позже всегда, пообщавшись с ним) говорила: «Какой милый человек! И как он тепло к тебе относится. Просил передать (дальше шло изложение фактов)… и чтобы ты не волновалась. Он спросил, что у тебя с работой (а с работой в том или ином смысле во Франции всегда что-то не так), и когда я рассказала, ответил, что ты умница и все у нас получится». Вспоминаю это не себе в похвальбу, а чтобы еще раз удивиться, что такой занятой человек находил слова утешения и ободрения для моей мамы, с которой он эпизодически общался по телефону, в нашей традиционно непростой эмигрантской ситуации.
Из сказанного понятно, что когда мой научный руководитель сообщил, что одним из оппонентов на защите он видит Александра Давидовича, мне было очень приятно. Вопрос о том, удастся ли сработаться, не возникал – возникали проблемы с преодолением расстояния и бюрократических формальностей.
Пытаясь организовать различные варианты передачи переплетенных экземпляров диссертации оппонентам из моего «далека», я удивлялась и тому, что из-за занятости моих добровольных помощников эти варианты рассыпаются как карточные домики, и тому, с каким бесконечным терпением Александр Давидович выслушивал эти почти детективные очередные версии передачи текста. И почти всегда соглашался встретиться с очередным посланцем. Только однажды, когда география возможных встреч переместилась в центр, он попросил, если возможно, оставить текст для него в ИАИ: «Диссертация все-таки довольно тяжелая, и чтобы не носить ее домой и обратно, я ее прочту на кафедре и отзыв тоже напишу прямо на кафедре». Тут я поймала себя на мысли, что никогда не задумывалась, сколько же весил объемистый портфель главного редактора «Вестника архивиста»: мы только стремились добавить в него свои опусы, не задаваясь вопросом о том, какова интеллектуальная и физическая нагрузка от этой деятельности для немолодого уже профессора. Не задумывались потому, что он успевал больше нас, молодых, и с каким-то неискоренимым оптимизмом молодости смотрел если не на жизнь вообще, то на нашу непростую профессию.
Проект для оппонирования был передан, чуть не потерялся в массе других опусов. Когда я позвонила Александру Давидовичу, чтобы узнать о его первых впечатлениях, он сказал, с ударением на слове «действительно»: «Ты знаешь, я уже прочел, и мне было, действительно, очень интересно». Опять проявилось замечательное свойство его натуры – искренне и серьезно интересоваться всем, что оказывается в сфере его занятий. Поэтому ни о какой «рыбе», печально знакомой многим аспирантам, речи и не шло, а из замечаний меня больше всего поразило то, что «рекомендации для российских специалистов не связаны с выводами из работы». Это было и в правду так, но… стало для меня очевидным только после замечания Александра Давидовича.
Со свойственной ему деликатностью он спросил, как я воспринимаю такое замечание. Я надеялась на мелкие фактические зацепки, а тут было нужно отвечать по существу и отбора материала, и возможностей переноса чужого опыта на нашу почву… Пришлось сказать честно, что никогда об этом не задумывалась и начать «сращивать» в ответной речи выводы с рекомендациями. Тем более меня поразило это замечание из уст Александра Давидовича, что одной из основных «моих» рекомендаций, и дорогой ему идеей, которую в числе многих я разделяю, было создание Археографического центра при институте и участие этого центра в формировании источниковой базы школьных курсов истории и краеведения, подобно тому, как это делают французские архивы. Самоценность идеи не перевесила в его глазах методической прорехи в ее изложении, и это был еще один урок беспристрастности, который он мне преподал.
…На защиту Александр Давидович пришел с неизменным портфелем, чуть раньше, и, оказался единственным мужчиной за весь день, который сказал мне, что я неплохо выгляжу.
Его манера оппонирования отличалась и от чтения им лекций, и от его выступлений в совете. Казалось, что он не выполняет официальную функцию, а рассказывает друзьям и коллегам об обнаруженной им интересной книге. Поднявшись на кафедру, Александр Давидович начал с предложения не читать свой отзыв, переданный ученому секретарю, а просто рассказать об обсуждаемой работе. Не упустив никаких формальных констатаций, обязательных в отзыве, он стал делиться впечатлениями, говоря о том, что именно ему было интересно. «Когда читаешь - сразу думаешь: «А что же полезно нам? Что нам важно из французского опыта…». Например, заинтересовали его проблемы недофинансирования архивов по сравнению с музеями и библиотеками Франции. «Управление архивов Франции имеет самый маленький бюджет в Министерстве культуры, - зачитывает назидательно Александр Давидович с кафедры и тут же обращается к руководителю Росархива Владимиру Петровичу Козлову. - Не знаю, как сейчас в Министерстве культуры, а у нас самый маленький бюджет?» и, выслушав ответ, с улыбкой добавляет: «Нет?..Слава Богу!».
Досталось мне от Александра Давидовича за терминологию: «Речь, конечно, идет, о национальном культурном достоянии, потому что само понятие национальное достояние распространяется и на нефть, и на газ…».
Зато ему понравилось обоснование отдельной, не связанной с общеисторической периодизацией истории архивной науки во Франции: «Чувствуется, что это наш человек писал». Этот комплимент особенно дорог, поскольку он подтвердил и возможность применения методики, разработанной на кафедре истории государственных учреждений к очень непростому иностранному материалу.
Говоря о междисциплинарных связях архивоведения, Александр Давидович напомнил, что «давным-давно» предлагал ввести в институте курсы музееведения и библиотековедения для архивистов.
Выступление Александра Давидовича было выстроено так, что через весь его рассказ проводилась о диссертации мысль, что она интересна, а примеры и цитаты показывали, что она возможно и полезна, хотя бы в качестве материала для размышлений. Он еще раз подчеркнул, что «археография недостаточно пропагандируется в общественном сознании».
Осторожно разделяя мои несколько пессимистические выводы, но безо всякого злорадства по поводу превратностей судьбы французских архивов и архивистов, Александр Давидович искренне радовался очередным доказательствам того, что и западным специалистам есть чему у нас поучиться.
Это было в декабре 2008 г., и с тех пор мы только созванивались. Увидеться больше не пришлось. И когда из Москвы пришла грустная весть, стало на душе особенно пусто от сознания того, что уже нельзя набрать номер Александра Давидовича и услышать такое привычное и необходимое: «Не волнуйся…».