Ключевые слова / Keywords
А.Д. Степанский, Московский государственный историко-архивный институт, Институт культурного наследия Академии наук Молдовы, «Вестник архивиста», археография, «Pergament» («Пергамент»). A.D.Stepansky, the Moscow state istoriko-archival institute, Institute of a cultural heritage of Academy of sciences of Moldova, «the Bulletin of the archivist», an archaeography, «Pergament».

 

Обучение на факультете архивного дела Московского государственного историко-архивного института (МГИАИ) в 1986/87 учебном году всем студентам, кого я знал, давалось нелегко, особенно не москвичам, и особенно не русским. Кроме недостатка школьного образования, на нас сказывалась необустроенность быта и нехватка книг в институтской библиотеке. До переезда в новое и, по нашим меркам, сказочное общежитие на Пражской, первые две недели в Москве я ютился в общежитии на Стромынке, д. 20, где в комнатах было по 8–10 кроватей и где всем рассказывали легенду о том, что именно здесь, в свое студенческое время, встретилась и жила молодая чета Горбачевых, а потом нас, первокурсников, перевели в полуаварийные дома, принадлежавшие МГУ, на Мичуринском проспекте. А книг не хватало, потому что на курсе было 100 человек и большинство из нас писали добросовестно конспекты по истории КПСС и другим семинарам. Так, одним из главных «дефицитов» был 45-й том 5-го издания Полного собрания сочинений В.И. Ленина с его последними письмами и статьями.
О своих тяготах и лишениях мы обычно жаловались старшекурсникам, которые засмеивали наши плачи и многозначительно предупреждали: «Доживете до второго курса, только тогда увидите, что значит учиться по-настоящему». Главной «страшилкой» второго курса был предмет «История государственных учреждений дореволюционной России» (ИГУ), лекции читал очень почитаемый преподаватель Н.П. Ерошкин, автор известного учебника.
Я не сразу оказался на втором курсе, так как после первого сходил на два года в армию. За это время Н.П. Ерошкина не стало, и я с интересом ожидал, что же будет на «ИГУ». Тогда и произошла моя первая встреча с преподавателем Александром Давидовичем Степанским. Кажется, этот общий курс он тогда читал первый год и сам волновался. Его начальная лекция, однако, разрядила атмосферу: Александр Давидович излагал материал четко, логически, ясно, все воспринималось и записывалось легко, голос был приятный и успокаивающий. Сам предмет оказался не только интересным, но и очень полезным. Знания накладывались одни на другие постепенно и связно, а экзамены прошли без особых потрясений. В итоге, «страшилка» второго курса оказалось «с человеческим лицом».
Преподавательский талант Александра Давидовича подтвердился и на четвертом курсе, когда он читал нам свой основной предмет – археографию. Оглядываясь назад, нужно признать, что у меня наблюдалась какая-то особая любовь к архивоведческим дисциплинам – делопроизводству, теории и методике архивного дела, археографии – что мои однокурсники считали не совсем здоровым проявлением. Я с интересом читал «Основные правила работы государственных архивов» или «Правила издания исторических документов в СССР», где все, казалось, разложено по полочкам, с математической точностью и логикой. Думаю, что такая «архивная любовь» воспиталась во мне благодаря качеству преподавания этих предметов в Историко-архивном институте, когда каждый преподаватель на курсе, семинаре или лабораторном занятии старался быть для нас еще и учителем, то есть вкладывал какую-то отеческую любовь в нас и в наше отношение к изучаемому предмету. «Археография» в прочтении А.Д. Степанского была одним из краеугольных камней в этом деле.
На старших курсах наши великие преподаватели привязывались к нам как к собственным детям и помогали во всем, в чем могли. А мы, полные восхищения и почтения молодые неиспорченные еще люди, всегда обращались за советами по разным вопросам, особенно научным, и получали в ответ добротные, искренне доброжелательные и квалифицированные поучения. Помню, как-то я обратился к А.Д. Степанскому с вопросом - почему у Ленина было такое разное и даже непоследовательное отношение к объявлению независимости на национальных окраинах Российской империи в 1917-1918 гг. Он потряс меня искренностью и открытостью ответа: «Не ищите высоких теоретических обоснований. Ленин поступал в этом вопросе как обычный политик, в зависимости от де-факто создавшегося военного и политико-экономического положения». Конечно, это было время, когда стало можно говорить понемногу обо всем, но икона Ленина продолжала еще быть незыблемой. Мы официально возвращались «к ленинским идеям», у нас в институте выступал с успехом недавно скончавшийся драматург Михаил Шатров – один из идейных лидеров этого возвращения, «бякой» признавался все еще один Сталин и его НКВД-эшное окружение, а Н.С. Хрущев вообще казался белым и пушистым героем-спасителем.
Правда возвращалась постепенно и дозированно. А.Д. Степанский не побоялся раскрыть одному из своих студентов часть правды досрочно. Мне кажется, что именно такие моменты интеллектуальной близости с великими преподавателями Историко-архивного института воспитывали нашу личность: выпускник МГИАИ, образцом которого считался, конечно, выпускник факультета архивного дела, должен был выйти в люди высокообразованным знающим специалистом, внутренне абсолютно свободным и раскрепощенным, поборником исторической правды какая бы она ни была. Институт, в конце 1980-х – начале 1990-х гг., выдавливал из нас раба. И наши учителя спешили в этом деле, так как по историческому и собственному опыту знали, что периоды такого взлета свободомыслия, искренности помыслов и интеллектуального поиска истины на массовом уровне редки и непродолжительны.
Последний мой контакт с Александром Давидовичем был в 1998-1999 гг., когда, будучи заместителем директора Национального архива Республики Молдова по науке, я стоял с коллегами у колыбели молдавского архивного ежегодника «Pergament» («Пергамент»). Мы решили в первом номере опубликовать румынский перевод статьи А.Д. Степанского «Археография: термин, объект, предмет», вышедшей в журнале «Отечественные архивы» в 1996 г. (№ 3) и я написал Александру Давидовичу письмо с просьбой дать необходимое разрешение автора и редакции российского издания. Александр Давидович ответил быстро, дав свое согласие и исхлопотав разрешение от «Отечественных архивов», и посоветовал перевести вкупе с этой статьей свою более раннюю работу «Археографическая база и археографический фонд исторической науки» («Советские архивы». 1991. № 1). Также он посоветовал дать в нашем журнале аннотации некоторых материалов на русском языке. Оба предложения были приняты нашей редакцией.
Статьи были переведены на румынский язык мною, к июню 1998 г. , и я обратился вновь к А.Д. Степанскому по поводу некоторых комментариев. В ответном письме от 29 сентября Александр Давидович дал разъяснения по интересующим меня вопросам, рассказал о событиях, связанных с ликвидацией кафедры археографии в ИАИ, прислал необходимую для журнала свою фотографию, а на просьбу предоставить автобиографию ответил очень скромно: «О моей биографии можно сказать следующее. Родился в Москве в 1939 г. В 1957 г. окончил МГИАИ. В 1957-66 гг. работал в разных московских архивах и параллельно учился в заочной аспирантуре. В 1965 г. защитил кандидатскую диссертацию – «Государственный совет в период революции 1905-1906 гг.». С 1966 г. преподаю в ИАИ (с 1984 г. – профессор). В 1982 г. защитил докторскую диссертацию – «Общественные организации России на рубеже XIX-XX вв.». С 1997 г. – ответственный редактор «Вестника архивиста» – информационного бюллетеня Российского общества историков-архивистов.
Что будет дальше – не знаю. И никто здесь не знает…
С сердечными пожеланиями и благодарностью за память,
Твой [подпись]».
Я привел этот фрагмент письма ради того, чтобы лишний раз подчеркнуть личную скромность преподавателя. Это выражалось как в поведении и человеческих отношениях, так и в одежде и других бытовых потребностях. Скромность – качество, канувшее в лету в прошлом веке и непонятное новому постсоветскому Адаму – было одним из главных отличительных черт великих преподавателей МГИАИ образца конца XX-го века. При этом никто из них не ронял достоинства в глазах учеников своих и не впадал в панибратство с ними. Мистическое блаженство особых отношений преподаватель–студент того времени живо во мне до сих пор и служит эталоном для сравнений.
С Александром Давидовичем Степанским меня не связывало ни кровное родство, ни формальные обязательства, однако, воспринимаю его уход из жизни как личную потерю. Он был одним из тех столпов, с которым меня связывала духовная невидимая и ненавязчивая нить. Благодаря таким учителям, даже не общаясь потом, мы чувствуем себя уверенными по жизни в самых суровых интеллектуальных испытаниях. Пусть Царство Божие воспримет к себе его благородную душу!