|
Shashkova O.A. «... In Alexander Davidovich Stepansky the historian and archeograph» harmoniously got on
Аннотация / Annotation
Воспоминания заместителя декана факультета архивного дела Историко-архивного института РГГУ - студентки и аспирантки профессора А.Д. Степанского, относящиеся к годам его активной научно исследовательской и педагогической деятельности.
Reminiscences of professor Alexander Davidovich Stepansky related to the time of his work at Archeography Chair of Moscow State History a Archives Institute of the Russian State University for the Humanities.
Ключевые слова / Keywords
Архивы, А.Д. Степанский, МГИАИ, ИАИ РГГУ, Н.П. Ерошкин, археография. Archives, A.D. Stepansky, Moscow State History a Archives Institute (MGIAI), the Russian State University for the Humanities (RGGU), N.P. Erochkin, Archeography.
— «…И промыслила билет
Для себя и э пур Аннет...», — по 38-ой аудитории Историко-архивного института разносился голос Александра Давидовича, на спецкурс которого записалось народу много больше, чем могло вместить это немалое помещение: иногда мы сидели «амфитеатром» даже на ступенях, ведущих вниз. «Ну, кто автор? За правильный ответ — зачет автоматом!»
Надо было случиться такому, что я, второкурсница-вечерница, буквально накануне читала чьи-то мемуары из эпохи XIX века, а там упоминались и макаронические стихи, и мастер этого рода стихосложения Иван Мятлев! В большом смущении от собственных, неожиданных, познаний и что таким образом чуть приближаюсь к столь чтимому всем нашим студенческим сообществом профессору, робко и неуверенно с середины аудитории не то отвечаю, не то спрашиваю: «Мятлев?» Александр Давидович был радостно удивлен. Но, конечно, когда дело дошло до зачета, напоминать о своей «начитанности» я не стала и пошла на зачет в общих рядах.
Вот так, в далеком 1982 году, я впервые вступила в некий личный контакт с человеком, который впоследствии сыграл большую роль в моей жизни.
Уже на другом курсе был экзамен по дореволюционным «ГОСам» — истории госучреждений дореволюционной России, который мы также сдавали Александру Давидовичу. Помню лишь, что мне попался вопрос, который в учебнике не был отражен никак, да и на лекциях его почти не касались. Судорожно листая под партой конспекты и ничего не найдя, так и вышла: с полным ответом по первому вопросу и чем-то маловразумительным по второму. Но, что запомнилось, Александр Давидович весьма миролюбиво отнесся к моему словесному «эскизу» и сделал вид, как будто и сам был удивлен формулировке экзаменационного билета. А от экзамена навсегда осталось ощущение большой признательности и симпатии к преподавателю.
Когда подошло время диплома, то решила писать его у Татьяны Петровны Коржихиной. Тема моя, «Общество друзей Исторического музея», была весьма любопытной, но, поскольку наметила поступать в аспирантуру, требовалось что-то более основательное, а столь заинтересовавшие меня тогда кадеты и пути альтернативного развития России в 1917 году Татьяне Петровне близки не были; она приготовила для меня другой сюжет, связанный с Великой Отечественной войной. Наверное, не только тема, но и «направляющий» характер самой Татьяны Петровны решили исход дела. Я как-то не обрадовалась, а она, почувствовав мой внутренний настрой, мудро заметила: «Знаешь что, иди к Саше. Он большой выдумщик, тему тебе найдет. Я сама с ним поговорю». Речь шла об Александре Давидовиче Степанском - тогда профессоре кафедры истории государственных учреждений.
Со времени того разговора прошло месяца два-три, прежде чем случилась моя первая с ним и какая-то бестолковая встреча. Должна была она состояться в одной из аудиторий на улице Забелина, но лекцию Александра Давидовича неожиданно перенесли на 25-го Октября (ныне Никольскую). Вовремя сообщить мне об этом он не смог, я с опозданием доехала до основного здания, где меня ждал ... «сюрприз»: с кафедры госучреждений, к которой я всегда относилась с глубоким пиететом, А.Д. Степанский ушел на заведование кафедрой археографии. От последней же у меня осталось впечатление чего-то сложного и нудного. И как было поступить в такой ситуации? Очень просто, решила я: диссертацию буду писать по «ГОСам», а научным руководителем «по старой памяти» попрошу оставить Александра Давидовича. Мой план он выслушал с большим сомнением и в полной уверенности, что Николай Петрович Ерошкин, заведующий кафедрой госучреждений, так сделать не разрешит. Наверное, в силу деликатности своей натуры переубедить меня он не смог, и я отправилась на беседу к Н.П. Ерошкину.
Произошло все так, как и должно было случиться. Николай Петрович едва не рычал на меня: «Много вас тут таких! Сдаете минимумы, а потом по Москве бегаете, не найдешь вас на защиту!» Вылетела из его кабинета не просто огорченная, а в ужасном гневе: как можно было подумать так обо мне, «красной дипломнице». Увы, но Н.П. Ерошкин был почти прав! Если бы не Александр Давидович, его многолетнее терпение и какое-то чувство научного братства, может быть, до защиты и не дошла бы ...
Одним словом, участь моя была решена: я стала аспиранткой кафедры археографии у нового заведующего. Так произошло мое «первое возвращение» на кафедру.
А тему, весьма близкую к той, о которой мечтала, А.Д. Степанский мне, действительно, подобрал очень быстро. Случилось это отнюдь не после долгих дискуссий или размышлений, а так, как впоследствии мы и решали многие вопросы: почти походя, «на лету». Буквально в коридоре Александр Давидович предложил мне: «А знаешь, давай сделаем сборник документов по Февралю 1917 года? Этого еще никто не делал». Именно такой практический поворот и «примирил» меня с археографией. Конечно, что книга может быть опубликована, тем более о каких-то гонорарах, речь не шла. И это, наверное, было счастливое качество моего поколения: просто делать дело, которое интересно.
Так началась работа над книгой и диссертацией, но, самое главное, — сотрудничество с Александром Давидовичем Степанским. До самой диссертации было еще, как «до небес», но уже на первом году аспирантуры он нашел для меня оппонентов из Института истории Академии наук: Ирину Михайловну Пушкарёву, известного историка партии кадетов и Февральской революции, и ныне покойного Виктора Иосифовича Миллера, крупного специалиста по непролетарским, как тогда говорили, партиям; до моей защиты, к сожалению, дожить ему было не суждено.
Вспоминая сегодня «методику работы» Александра Давидовича с аспирантами, со мной, в частности, можно удивляться многому: как он начал выводить меня «в свет» — представлять своим коллегам из академического сообщества, причем без помпезности, как бы по ходу дела; как без всякой ревности относился к моим поискам и находкам (что греха таить, бывает среди научных руководителей и такое); как совершенно незаметно, не акцентируя на том внимания, давал советы-реплики, которые раскрывали суть проблемы; наконец, когда наш сборник документов о Февральской революции был отдан в печать, он, многое сделав для формулирования замысла, «конструирования» самой книги, поставил свою фамилию не в качестве «ответственного составителя» или «редактора», а рецензента, опять же вместе с Виктором Иосифовичем Миллером.
Работа над книгой, несмотря на почти ежедневное сидение в библиотеке или в архивах, и так более двух лет, да еще поездки в архивы Ленинграда, стала для меня большой радостью. Прежде всего, благодаря помощи Александра Давидовича. «Напала» на следы существования какой-то организации или общества, но где искать их документы? — его совет всегда кстати, часто очень неожиданный и верный. Не знала, где можно найти полные комплекты газет февральского периода? — его подсказка без всяких затруднений: «Конечно, в ЦГАОРе». А на немой вопрос, как это может быть, направляет меня Зинаиде Ивановне Перегудовой. Как лучше отсистематизировать документы и отобрать самые важные? — «Это мы сейчас подумаем...». Уже порядочно забыв методику археографии, я с его помощью всю ее одолела в этом сборнике.
И вот, кстати, удивительно, как в Александре Давидовиче Степанском гармонично уживался историк и археограф. Не тот сухарь-«технолог», который занят пресловутой «практикой, да методикой», а «нормальный историк», для которого любое исследование необходимо связано с архивным поиском, с распознаванием письмен и почерков, с потребностью в их публикации. История в документах, памятниках, лицах словно жила в нем самом. Или он, действительно, жил в те эпохи, свободно общаясь и обращаясь с их героями? Поразительна эрудиция и память Александра Давидовича на даты, имена, цифры... Уже много позже я узнала, что самой первой «любовью» моего учителя была литература (из-за пресловутого «5-го пункта» его, золотого медалиста, не взяли на филологический в МГУ) — вот откуда, оказывается, Иван Мятлев и многие другие ныне забытые литературные примеры и образы, так украшавшие его лекции.
Близкими и «присными» учителя были не только прошлые эпохи и герои. Как тогда, так тем более и сейчас, после кончины Александра Давидовича, у меня создается впечатление, что едва ли не все научное историческое сообщество знало его, равно как и он был знаком с сотнями известных ученых или не очень, но «широко известных в узких кругах» историков, архивистов, краеведов. Его окружало поразительное число не только ученых-исследователей, но и всех энтузиастов этой науки, кто хоть каким-то образом был причастен к истории. Свидетельство тому — огромное количество (почти две полки книжного шкафа!) авторефератов диссертаций, книг, где имя А.Д. Степанского значится в качестве оппонента, рецензента, автора предисловия. Но еще больше даров, где написано просто и без затей: «Дорогому Александру Давидовичу от ...», «На память от ...».
Между тем в работе над сборником пролетело почти три года. Шла последняя вычитка текста после машинистки, чего, увы, нельзя было сказать о диссертации. Зато за это время, утомившись от многолетней работы в ЦГА РСФСР, перешла в журналистику — благодаря рекомендации Александра Давидовича. Успела поучаствовать и в замечательной энциклопедии «Биографический словарь. 1917 год», куда меня опять-таки «сосватал» Александр Давидович. Подобно следопытам, мы, участники проекта, искали хоть малейшие сведения в архивах, газетах, мемуарах о целом ряде наших соотечественников, промелькнувших на горячем небосклоне 1917 года. Как, отталкиваясь от одного упоминания в газете или прокламации, найти этого человека в огромной России, проследить его путь «от и до», узнать политическую биографию? Мне такое, конечно, было бы не под силу, а главный редактор энциклопедии просто не обладал нужными познаниями. Для меня здесь огромную роль сыграли В.И. Миллер и А.Д. Степанский.
За эти годы произошло и другое, совсем личное событие — вышла замуж (что научный руководитель, несмотря на планируемые «потери» рабочего времени, весьма одобрил!).
На этом моменте воспоминаний надо бы прерваться: сборник был сдан в издательство, а семейные заботы поглотили огромное количество времени. Шли «глухие» 1990-е годы, и у меня почти не было стимула к продолжению работы. Заброшенная диссертация словно оправдывала слова Н.П. Ерошкина о сданных минимумах и отсутствующем итоге. И только звонки Александра Давидовича изредка возвращали к иной действительности и как бы негромко, но настойчиво напоминали, что время не ждет. Вот в таком общении с ним пролетело более четырех лет, прежде чем, совершенно неожиданно, после смены не одного состава сотрудников издательского центра РГГУ, сборник вышел в свет.
Дальше отступать было некуда. Я второй раз «вернулась» к Александру Давидовичу. Однако прошло еще более двух лет, прежде чем диссертация в своем окончательном варианте легла на стол моего научного руководителя.
Как он меня «направлял и руководил»? Сложный вопрос. Я не припоминаю никаких грандиозных заседаний кафедры, речей и всеобъемлющих советов. Нет. В институте я тогда не работала, но знаю, что на кафедре велась большая учебная и научная деятельность, о чем свидетельствуют сохранившиеся протоколы заседаний, программы дисциплины во всем ее многообразии, к сожалению, ныне утраченной. Однако эта огромная работа (на кафедре к середине 1990-х годов трудилось 10 преподавателей, и все были загружены сполна), как и руководство Александром Давидовичем моей диссертацией и работами еще трех его аспирантов (к слову, более организованных, чем я), шло естественным, почти незаметным порядком.
Темы наших работ как бы следовали одна за другой, раскрывая предреволюционную ситуацию в России. Вспоминая сегодня слова коллеги А.Д. Степанского, еще одного нашего замечательного историка О.В. Волобуева: «Он умел видеть проблему там, где ее не видели другие», можно сказать, что это видение Александра Давидовича было сродни всеведению. Он обладал даром охватить всю проблему целиком, а его феноменальная память высвечивала неясные аспекты и подсказывала бесчисленные источники, архивы, фамилии и труды предшественников на этом пути.
Почти за месяц до моей защиты Александр Давидович вместе со мной поехал на защиту докторской диссертации Д.Б. Павлова, продолжая меня таким образом «вывозить в свет».
Дело близилось к защите собственной работы. Оппоненты — доктора наук И.М. Пушкарёва и И.С. Розенталь — написали свои отзывы, но научный руководитель посчитал, что будет совсем замечательно, если диссертация соберет еще два–три отзыва неофициальных оппонентов. Позже я поняла эту заботу Александра Давидовича обо мне — «великовозрастном детище», а тогда отнеслась к его предложению обратиться к известным в научном сообществе ученым Б.Д. Гальпериной, Д.Б. Павлову, В.П. Булдакову как к совершенно обычному делу. Защита прошла благополучно, но сложность обстановки в институте как-то не вдохновила меня остаться в вузе. И вновь я отправилась «в плавание», чтобы вернуться на кафедру почти через десять лет, в другую эпоху...
Весна 2009 года. Постаревший, как-то ниже ростом и тише голосом, Александр Давидович был чрезвычайно рад видеть меня — тоже далеко не прежнюю аспирантку. «Осень патриарха» не была особенно украшена вниманием учеников, большая часть которых, к сожалению, рассеялась. Уважение было, да иное себе сложно представить, но ритм жизни, новые времена как-то «выламывали» Александра Давидовича из этой реальности. Словно предчувствуя кончину, он иногда начинал свои негромкие воспоминания. Как еще дошкольником научился читать газету «Правда» на уличных стендах, так как родители, боясь, чтобы, сидя дома, не испортил излишним чтением глаза, отправляли его гулять по улицам. Как рано полюбил литературу и театр, а с 11 лет начал собирать театральные программки и хранит ту коллекцию до сих пор. Как после окончания института начал работать в ЦГА РСФСР, где в свое время потрудились многие наши преподаватели, а потом перешел работать в союзный архивный главк — старшим археографом (вот он, перст судьбы), потом в ЦГАНХ. Как в это время писал диссертацию, чтобы в 1966 году, уже кандидатом наук, окончательно вернуться в МГИАИ. Он по-настоящему, как бы вне времени, обстоятельств и пространства, любил институт, его стены. Даже партсобрания! Вспоминая о них, он словно переносился в семейную атмосферу, царившую в МГИАИ в 1970-е—1980-е годы.
Его память хранила огромное количество людей, имен, встреч, но, что удивительно, не припомню случая, чтобы он на кого-то жаловался, хотя поводы к тому, наверное, были, как и у каждого человека. Александр Давидович в такую минуту, чуть опустив глаза, как-то неопределенно и в сторону скороговоркой произносил: «Да, так...», или: «Да, неважно...». И только его семья, супруга прежде всего, знали о многих перипетиях, хотя, вероятно, о части их — пунктиром. Была у него какая-то внутренняя осторожность (не знаю, как назвать иначе) по отношению к людям.
«Порвалась связь времен...» Именно эти слова пришли мне на память, когда я вернулась в Историко-архивный институт, где еще остались те наставники, у которых когда-то училась и я. Но их уход, как провал, каждый раз ощущается почти физически, мучительно. Так ушел и Александр Давидович. Наверное, не до конца раскрывший себя, написавший не все, что было задумано. Словно огромный обитаемый материк...
|
